Дмитрий Пастушок (dmitrypastushok) wrote in moscow_walks,
Дмитрий Пастушок
dmitrypastushok
moscow_walks

Categories:

Шмитовский проезд



Николай Шмит был внуком одного из самых богатых людей царской России - Викулы Морозова. К моменту начала вооруженного восстания в Москве он был владельцем мебельной фабрики на Пресне, изготавливающей самую роскошную мебель. Среди постоянных заказчиков мебельной фабрики были члены императорской семьи. На этой фабрике изготавливался и трон последнего императора из династии Романовых - Николая II.



Особняк Шмита, фото 1890 года, между улицами Нижняя Прудовая (Дружинниковская) и Нижняя Пресненская (Рочдельская).


Жизнь Шмитов пошатнулась в 1902 году, когда Павел Александрович Шмит умер от болезни сердца. В своем завещании он велел продать фабрику, не видя в семье достойного преемника по ее управлению. От разорения дело Шмитов спас крупный заказ сахарозаводчика-миллионера Харитоненко на мебель для его особняка на Софийской набережной.



Усадьба «сахарного короля» Харитоненко. После 1917 дом отошёл наркомату иностранных дел. С 1929 — посольство Великобритании.


Тем временем юный Николай Шмит, желая спасти семейный бизнес, прервал учебу на естественном факультете Московского университета и начал реконструкцию фабрики, заняв у матери 75 тысяч рублей (цена тогдашней дворянской усадьбы в ближнем Подмосковье) и взяв кредит под ожидаемое наследство, которое Николаю предстояло получить по достижении 21 года.

В расширении производства юному Шмиту помог его двоюродный дед Савва Тимофеевич Морозов – фабрикант-миллионер, меценат, крупнейший спонсор тогдашних подпольщиков-революционеров. Через Морозова Николай Шмит свел знакомство с московскими большевиками Леонидом Красиным, Николаем Бауманом, Виргилием Шанцером. Савва Морозов помогал этим людям, считая большевизм действенным средством ограничить всевластие царской бюрократии в интересах российских деловых кругов, не имевших тогда легальных инструментов воздействия на самодержавную монархию.



Горбатый мост получил всероссийскую известность в качестве излюбленного места проведения различных акций протеста. В 1905 году именно на нём были возведены баррикады, преграждавшие путь казакам-семёновцам из центра города к оплоту боевых дружин — мебельной фабрике Николая Шмита, находившейся всего в 100 метрах от моста, сахарному заводу и Прохоровской мануфактуре.



В 1893 году Савва Тимофеевич купил у А. Н. Аксакова дом на Спиридоновке, сломал его и по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля построил роскошный особняк, который в настоящее время принадлежит Министерству иностранных дел России. Этот же особняк считается одним из прообразов особняка булгаковской Маргариты. Здесь он принимал гостей и устраивал балы, на которых можно было встретить Мамонтова, Боткина, Шаляпина, Горького, Чехова, Станиславского, Боборыкина и других видных людей России. Об одном из таких балов вспоминала Книппер-Чехова: «Мне пришлось побывать на балу у Морозова. Я никогда в жизни не видела такой роскоши и богатства». Да, богатство и могущество С. Т. Морозова, пожалуй, не имели себе равных в стране. Ещё один случай рассказывает об этом. Однажды Зинаида Григорьевна была приглашена к Великой княгине Ксении Александровне. Букет у гостьи был такой красоты и роскоши, что высочайшая особа от зависти закусила губы. Лучшие морозовские садовники составляли этот букет, превзошедший по искусству царский. Хозяева московских ресторанов Тестова и «Славянский базар» гордились тем, что часто принимали такого посетителя, как Савва Тимофеевич. Лучшие в России рысаки «Ташкент» и «Неяда», принадлежавшие С. Т. Морозову, выигрывали почти все престижные скачки на московских ипподромах.

Однако с течением времени дружба с подпольщиками привела к разладу в семейной жизни Морозова и к его тяжелому нервному расстройству. Родные отправили его на лечение в Канны, где 13 мая 1906 года его труп с пулей в сердце нашли в гостиничной постели. Историки до сих пор спорят, было ли это самоубийством либо убийством. Известно, что в день смерти Морозова в Каннах видели Леонида Красина, руководившего «боевой технической группой при ЦК РСДРП», то есть отрядом большевистских боевиков. Еще один исторический факт – из 100 тысяч рублей, на которые была застрахована жизнь Морозова, 60 тысяч получил Красин.



Леонид Красин (использовал также псевдонимы и клички Никитич, Лошадь, Юхансон, Винтер) - инженер–технолог по профессии и пламенный авантюрист по призванию. Красин был человеком просчитанной цели, которой добивался с упорством прирожденного землепроходца и самолюбием отличника из провинциального реального училища. «Инженер революции», как величали его впоследствии, он отвечал за финансирование партии, создание подпольных типографий, контрабанду оружия и крамольной литературы.

Стройный, холеный, элегантный, он производил неизгладимое впечатление на женщин и азартных мужчин, подавлял их своим интеллектом и волей, а нередко и принуждал выполнять его распоряжения безропотно, словно под гипнозом. Природное обаяние и острый ум помогали ему обкладывать данью все оппозиционные слои российского общества. Актрисы и адвокаты, инженеры и врачи, чиновники и даже отдельные банкиры регулярно выплачивали его агентам определенные суммы. В ту пору интеллигенция домогалась революции, как ребенок модной игрушки, и ежемесячные сборы в пользу той или иной радикальной партии рассматривала как признак хорошего тона.



Горячо переживая гибель родственника и покровителя, Николай Шмит не был осведомлен о ее загадочных подробностях. Всецело доверившись новым друзьям-революционерам, в 1905 году Шмит передал тому же Красину 20 тысяч рублей на закупку оружия и еще 15 тысяч – на издание газеты «Новая жизнь». Эти спонсорские акты происходили в доме № 4/7 на углу Моховой и Воздвиженки на квартире пролетарского писателя Максима Горького и его гражданской жены (и близкой подруги покойного Саввы Морозова) – актрисы МХАТа Марии Федоровны Андреевой. А охраняли эту «нехорошую квартиру» 12 приезжих с Кавказа боевиков из «бригады» мастера экспроприаций (то есть вооруженных грабежей) Семена Тер-Петросяна, более известного под кличкой «Камо».



Дом 4/7 на пересечении Моховой и Воздвиженки




Камо - профессиональный революционер, один из организаторов подпольных типографий, транспорта оружия и литературы, денежных «экспроприаций». Неоднократно сбегал и организовывал побеги из мест лишения свободы. Попав в Берлин и спасая свою жизнь, искусно симулировал сумасшествие и нечувствительность к боли, чем озадачил лучших врачей Европы того времени и вызвал огромную поддержку со стороны многих социалистических газет, прозвавших его «героем революции», а также лично Карла Либкнехта. Четыре раза приговаривался к смертной казни, замененной согласно амнистии по случаю Трехсотлетия дома Романовых заключением. Вышел на свободу после Октябрьской революции. В 1918-1920 годах организатор партийного подполья на Кавказе и юге России. Владимир Ленин характеризовал его как «человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии».



Камо. Тюремная фотография 1910 года.

Камо сыграл в коммунистической мифологии роль Геракла. Потомок состоятельного подрядчика из города Гори, Камо в младенчестве не душил змей, подобно Гераклу, зато в десятилетнем возрасте пошел с топором на родного отца, когда тот вознамерился избить мать будущего героя. В детстве Камо был очень религиозным и даже пел в церковном хоре, но в 16 лет, исключенный из школы за дурное поведение, безоговорочно уверовал в коммунистические догмы.



Общение с подобными личностями все более увлекало Шмита. С подачи Красина и Баумана Николай летом 1905 года принял на фабрику слесарями профессиональных революционеров Ивана Карасева и Михаила Николаева. Разумеется, в цехах они не появлялись, зато получали немалое жалованье. Когда ветераны фабрики во главе со старшим мастером Блюменау выразили недовольство этой «большевистской крышей», Шмит по совету старших товарищей созвал общефабричное собрание, где недовольных объявили «агентами полиции» и тут же уволили – якобы «коллективным решением коллег».

С тех пор фабричные мастера были вынуждены молча наблюдать за тем, как их молодые коллеги вместо работы в цехах учились кидать муляжи бомб прямо на фабричном дворе и тренировались в стрельбе в подвале котельной. Вскоре боевая дружина, созданная на фабрике Шмита, приняла боевое крещение. В сентябре 1905 года, в разгар охватившей Москву всеобщей забастовки с политическими требованиями о свержении самодержавия, группа «шмитовцев» решила стимулировать стачку железнодорожников, устроив ночное крушение поезда у станции «Кунцево». Дюжина бойцов во главе с Михаилом Николаевым попыталась остановить товарный состав, подав сигнал тревоги красным фонарем. Но их планам захватить паровоз, связать машиниста и пустить вагоны под откос помешал туман. Не разглядев свет фонаря, машинист проехал засаду без остановки. С досады дружинники обстреляли поезд и разошлись. Правда, своей цели они все же достигли – напуганные обстрелом железнодорожники были вынуждены присоединиться к забастовке.



Разрушенная фабрика Шмита, 1905 год


В октябре 1905 года вооруженная закупленными Шмитом за границей и контрабандно ввезенными в Россию пистолетами «браунинг» и «маузер» фабричная дружина стала главной ударной силой московских повстанцев. Шмитовцы участвовали в первой в Москве перестрелке с войсками и полицией на Охотном ряду 18 октября, когда лучше подготовленные «силовики» застрелили трех боевиков. С тех пор дружинники сменили тактику, начав нападать на одиночных полицейских постовых.

Все эти дни сам Николай Шмит и две его младших сестры составляли штаб дружины, координируя действия ее боевых групп друг с другом и с вожаками восстания, обеспечивая работу самодельного печатного устройства – гектографа. Несмотря на то, что для конспирации Шмиты пребывали не в семейном особняке, а в съемной квартире на Новинском бульваре (на месте нынешнего дома № 14), кто-то из пленных дружинников либо полицейских агентов сообщил властям об убежище. Именно там Николая Шмита арестовали ранним утром 17 декабря 1905 года, когда артиллерия Семеновского полка начала обстрел фабрики. В тот день фабрика и соседний особняк Шмитов сгорели дотла, хотя часть их имущества успели растащить по домам не занятые на баррикадах местные жители-пролетарии.



Новинский бульвар 14


Допрос 21-летнего революционера в последний день боев 19 декабря провел лично полковник Мин в своем полевом штабе на Даниловском сахарном заводе (Краснопресненский сахарорафинадный завод имени Мантулина, Мантулинская улица, д. 7). Как следует из сохранившихся докладных записок Мина в Петербург, после того как на глазах Шмита семеновцы расстреляли рабочих-боевиков Мантулина и Волкова, взятых с оружием в руках, юноша «сломался» и дал детальные показания об известных ему активных участниках восстания. Записи этих показаний в советских архивах обнаружить не удалось…



Краснопресненский сахаро-рафинадный завод им. Мантулина




Памятный камень на Мантулинской улице. Мантулин - родился в семье крестьянина, с 1903 машинист на Даниловском сахарорафинадном заводе в Москве, вёл революционную работу среди рабочих Пресни, возглавил на заводе социал-демократический кружок. В октябре 1905 организатор и командир боевой дружины на заводе, в ноябре член Московского совета, член штаба рабочих дружин на Пресне. Участвовал в баррикадных боях. 18 декабря захвачен отрядом Семёновского Полка и расстрелян.


По версии самого Шмита, он под угрозой расстрела был вынужден признаться в своей помощи революционерам, но не упомянул никаких конкретных имен и фактов. По его словам, он молчал следующие 10-12 дней, когда сидел под арестом в Пресненской полицейской части, занимавшей нынешний дом № 4 на Кудринской улице. Оттуда Николая Шмита перевели в Таганскую тюрьму, где он смог ознакомиться с общими итогами московского Декабрьского восстания. Со стороны властей в нем погибло 36 полицейских, 14 дворников и 28 воинских чинов. Потери гражданского населения составили около 980 человек, в том числе 137 женщин и 86 детей. Из 700 с лишним убитых тогда мужчин около половины составили дружинники, включая примерно 15 «шмитовцев». Из вождей восстания не погиб никто – часть из них была арестована еще 7—8 декабря, другие благополучно скрылись с Пресни по льду Москвы-реки.

Несмотря на усилия младших сестер, добивавшихся освобождения Николая из тюрьмы под залог, тот просидел в Таганке, а затем в одиночной камере в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы почти 14 месяцев. К тому времени ведшие его дело судебные следователи Всесвятский и Вольтановский подготовили для передачи в суд заключение по делу Шмита, изобличенного в участии в организации вооруженного восстания. Однако ухудшение здоровья Николая, переболевшего в тюрьме тифом, заставило курировавшего следствие по его делу товарища (заместителя) прокурора Московской судебной палаты С. Е. Виссарионова отложить передачу дела в суд, а затем, уже в феврале 1907 года, санкционировать освобождение Николая Шмита из-под стражи до суда под залог. Но всего за день до выхода на свободу, утром 13 февраля 1907 года Шмита нашли мертвым в его камере-одиночке Бутырской тюрьмы.



Пугачевская башня Бутырской тюрьмы


По официальной версии властей, страдавший психическим расстройством юноша совершил самоубийство, вскрыв себе вены припрятанным осколком стекла. Технически это было вполне возможно, да и психологически Николай вполне мог поступить так, терзаясь чувством вины перед теми товарищами, которые погибли на баррикадах либо были арестованы на основании признаний, которые мог сделать Шмит под угрозой бессудной расправы. Сами коммунисты с 1907 года упорно утверждали, что Шмита убили в тюрьме уголовники-«отморозки» при попустительстве охраны по приказу царских властей, опасавшихся, что после выхода на свободу Николай поведает миру при помощи того же Максима Горького о беззаконном поведении следователей, жестокости царских карателей и т. д. И эта версия также представляется вполне возможной.



Останки здания фабрики Шмита, декабрь 1905


Последняя, третья версия гибели Шмита стала известна российским историкам уже в 1990-х гг., хотя политэмигранты из советской России обсуждали ее еще в 1920-х гг. По этой версии, Шмит, как и его родственник Савва Морозов, еще в марте 1906 года опрометчиво завещал большевикам большую часть полученного наследства Викулы Морозова, оцениваемого в тогдашние 280 тысяч золотых рублей, или 10 млн. долларов на нынешние деньги. После этого решения гибель Шмита в тюрьме, контролируемой активом из политзэков-большевиков, была предрешена.

В пользу последней версии свидетельствует судьба наследства Шмита, распорядителями которого стали его сестры и брат. К моменту гибели Николая младшая из сестер, 20-летняя Екатерина, уже была любовницей 28-летнего секретаря и казначея московской организации большевиков Виктора Таратуты, которого сам Ленин в узком кругу сподвижников называл «прожженным негодяем, но незаменимым человеком, пошедшим за деньги на содержание богатой купчихе». Именно Таратута, находившийся с 1905 года в полицейском розыске, устроил весной 1907 года фиктивный брак Екатерины с «легальным» товарищем по партии Александром Игнатьевым. Это замужество позволило девушке вступить во все права наследства на деньги старшего брата.

Примерно в это же время Таратута и главный «техник» большевиков Красин встретились в Выборге – на «нейтральной территории» Великого Княжества Финляндского – с законными опекунами младшего наследника капиталов Шмитов, 18-летнего Алексея. После того как юристы напомнили о правах юноши на треть наследства, большевики, приехавшие на «стрелку» в сопровождении боевиков из «бригады» Камо, намекнули опешившим ходатаям о возможности безвременной кончины всех, кто мог встать между самой революционной партией и завещанными ей деньгами. После этого намека соискатели наследства заключили в июне 1908 года соглашение, по которому Алексею Шмиту досталось всего 17 тысяч рублей, а обе его сестры, следуя предсмертной воле брата Николая, отказались от причитавшихся им долей на общую сумму в 130 тысяч рублей в пользу РСДРП.
Но в этот момент к делу о наследстве подключился еще один молодой большевик – спешно женившийся на старшей из сестер, 22-летней Екатерине Шмит московский адвокат Николай Адриканис. Получив право распоряжаться доставшимся жене наследством, Адриканис отказался делиться им с большевиками. И этого упрямца пришлось переубеждать Красину и Таратуте, которые пригрозили отступнику и его супруге смертью. В итоге Таратута был вынужден передать большевикам половину наследства – и тут же спешно отбыл с супругой в эмиграцию во Францию. Вернувшись в Россию после прихода большевиков к власти, Андриканис не сделал при них карьеры, в отличие от возглавившего Внешторгбанк СССР Виктора Таратуты и ставшего первым советским послом в Великобритании Леонида Красина.



Памятный знак в Шмитовском проезде


Что касается несчастного Николая Шмита, то бывшие рабочие его фабрики (за вычетом 15-ти погибших и 3-х попавших на каторгу боевиков) с почетом похоронили бывшего хозяина и партнера на Преображенском кладбище Москвы. На месте сгоревшей дотла фабрики Шмита на Пресне до начала 1920-х гг. был пустырь, затем там установили памятный знак (камень с надписью) и открыли районный детский парк (Дружинниковская ул., дом 9). В 1948 году парку присвоили имя Павлика Морозова, установив там памятник «пионеру-герою № 1». В начале 1990-х гг. памятник сняли, а парк переименовали в «Пресненский». А вот в Шмитовском проезде, получившем это имя в 1930 году, с 1971 года и по сей день стоит памятный знак с барельефным портретом Николая Шмита. Юноши, который верил в светлое будущее.

Кто еще не прочитал, то здесь первая часть
Subscribe

Buy for 300 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments